| Мамин-Сибиряк |
| 30.07.2009 г. | |
|
Страница 37 из 97 А так и грузим... Льяло садим четвертей на пять, носовыеплечи на два вершка глубже, а кормовые на два вершка мельче. Носовой пыж грузим легче плеч, чтобы барка резала носом и не сваливалась на сторону. На верхних пристанях барки грузят на четверть мельче. - А сколько барка поднимает всего? - Да как тебе сказать: какая барка, какая вода. Приноравливаешься к воде больше. Ну, тыщев двенадцать пудов грузим, а то и все пятнадцать. По сходням, брошенным с берега на барку, бесконечной вереницей тянулись бурлаки с тюками меди. Каменские и мастеровые, конечно, резко выделялись от остальной деревенщины и обращались с трехпудовыми ношами, как с игрушками. Для них это была привычная и легкая работа; притом у каждого на запасе были кожаные вачеги*, что значительно облегчало работу: веревки не резали рук, и тюк со штыками точно сам собой летел на свое место. На бурлаков-крестьян было тяжело и смешно смотреть: возьмет он и тюк не так, как следует, и несет его, точно десятипудовую ношу, а бросит в барку - опять неладно. Водолив ругается, сплавщик заставляет переложить тюк на другое место. ______________ * Вачеги - рукавицы, подшитые кожей. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.) - Едва поднял, - утирая пот рукавом грязной рубахи, говорит какой-то молодой здоровенный бурлак. - Ах ты, пиканное брюхо! - передразнивает кто-то. Тут же суетились башкиры и пермяки. Эти уж совсем надрывались над работой. - Муторно на них глядеть-то, - заметил равнодушно сплавщик. - Нехристь, она нехристь и есть: в ем и силы-то, как в другой бабе... Куды супротив нашей каменской - в подметки не годится! Между тюками меди бегал, как угорелый, водолив. Это был плотный, среднего роста мужик с окладистой бородой песочного цвета, бегающими беспокойно карими глазами и тонким фальцетом. Он все время ворчал и ругался, точно каждая новая штыка меди для него была кровной обидой. Особенно доставалось от него крестьянам и несчастным башкирам; несколько раз он схватывал кого-нибудь за шиворот, тащил к брошенному тюку и заставлял переложить его на другое место. Вся эта суета пересыпалась нескончаемой и какой-то бесхарактерной руганью, которая даже никого и обидеть не могла; расходившиеся бабы владеют даром именно такой безобидной ругани, которая только зудит в ухе, как жужжание комара. - Да будет тебе, Порша, собачиться-то! - заметил, наконец, Савоська, когда водолив начал серьезно мешать рабочим. - Ведь ладно кладут... Ну, чего еще тебе? - Это ладно?! - как-то завизжал Порша, тыкая ногой ряды штык. - По-твоему, это ладно... а? - Обнаковенно ладно... Маненько поразбились тюки, ну так дорогой еще успеешь поправить. Время терпит... - Ну, уж нет, Савостьян Максимыч, я тебе не слуга, видно... Поищи другого водолива, получше меня! - Да перестань ты кочевряжиться, купорос медный... - Нет, шабаш! Порша тебе |